Интервью доктору философских наук, профессору Докторову Б.З. Опубликовано в журнале «Социологический журнал» 2007, №4. С.149-170.

Ж.Т.ТОЩЕНКО: «СОЦИОЛОГИЯ ВОЗРОДИЛАСЬ В НАШЕЙ СТРАНЕ СНАЧАЛА КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВИТРИНА»

  Жан, Вы родились в 1935г в брянской деревне. Откуда такое нечастое для Руси имя? В годы войны Брянщина была местом мощного партизанского движения, многое было разрушено. Пожалуйста, расскажите немного о Вашей семье, о юности, школьных годах.

   В автобиографии я пишу «родился в семье сельских учителей». А за этими строками следует вот что. Как отец, Терентий Сидорович, так и мать, Полина Кирилловна (Макарова), были выходцами из крестьянских семей. По родословной отца, сохранившейся в нашей семье, фамилия Тощенко ведет начало с конца ХУIII века, от некоего Трифона, который только на седьмом поколении удостоился того, что его потомок, Терентий, стал первым интеллигентом в этой семье, заочно окончив педагогический техникум. Аналогичную историю имела и моя мать, родившаяся в семье крестьянина, который имел 14 детей и 10 гектар земли в Велижском районе ранее Витебской, ныне Смоленской области. Огромный размер земли чуть не привел деда к раскулачиванию – спасла огромная семья, работавшая, по словам матери, как батраки – с утра до ночи.

   Мать и отец стали учителями благодаря возможностям, открывавшимися перед молодежью тех лет (1920-годы), отразив процесс формирования новой советской интеллигенции. И это они не забывали и были благодарны советской власти. Вместе с тем, они наследовали многие признаки образа жизни и поведения дореволюционных учителей, у которых учились в детстве, ибо те не за страх, а за совесть служили жившим с ними крестьянам. И насколько я помню мое раннее детство, родители были не только учителями в этой малой деревне на 64 двора: они были воплощением традиций сельской народнической интеллигенции. Они самым добросовестным и тщательным образом, искренне и преданно выполняли свою первейшую обязанность – учить детей и самих крестьян. Кроме того, мать была своеобразной медицинской сестрой, постоянно участвуя во всех процедурах по борьбе с разными болезнями, а также агрономом и советчиком по многим сельским заботам, а отец помогал составлять письма, ходатайства, обращения. К тому же он был хорошим пасечником и неплохим охотником. Оба они нередко вспоминали, как они организовывали курсы по ликвидации неграмотности, т.е. были исполнителями той огромной социальной программы, которая, на мой взгляд, наряду с планом ГОЭЛРО, была действительно стратегически и научно обоснованным планом по выходу страны на передовые рубежи в мире в области образования.

   Родители были активистами во всех делах – они стремились построить новое общество и новую жизнь. И они сохраняли верность своему долгу на протяжении всей жизни. Их желание быть прововестниками нового привело к тому, что своих детей они называли иначе, чем было принято ранее в крестьянских семьях. Если строить новую жизнь – то все по-новому. Мою сестру назвали Викторией, брата – Вячеславом, а мне досталось имя Жан. Мать впоследствии на мой вопрос, почему меня так назвали, говорила, что отец серьезно увлекался историей французской революции, французской литературой, и это сыграло свою роль в выборе моего имени. Вот и появилось такое удивительное имя Жан в ряду исконне русских имен моих дедов и прадедов: Кирилл, Сидор, Макар, Потап, Трифон и другие.

   Еще одно детское воспоминание. Поздний зимний вечер (таких вечеров было много). В большой комнате собрался весь актив деревни: председатель колхоза, бригадир, звеньевые, еще кто-то. На столе большой самовар. Идет разговор о сельских делах, о делах школы, о других проблемах. Все пьют чай с медом отца и ватрушками и пирожками матери. Никогда не было никакой водки, самогонки или вина. Учителя давали пример того, как надо проводить время, как его коротать, как под чай обсуждать интересующие всех вопросы. Разговоры длились до полуночи и посетители удовлетворенно покидали этот дом до следующей встречи.

   Жизнь моего отца завершилась в сентябре 1941 года, он подвергся зверским пыткам и был расстрелян после нечеловеческих истязаний немецко-фашистскими приспешниками. Все происходило на глазах всей семьи: в присутствии матери и нас троих детей. Это истязание преследовало цель добиться сведений о партизанском отряде, сформированном для борьбы с оккупантами, и местонахождении какого–то архива районных властей. Отцу припомнили и его участие в организации колхозов, и то, что он стал одним из организаторов (комиссаром) создававшегося партизанского отряда. В то время это движение только зарождалось, было несовершенным, не оформленным, и потому в борьбу с ним, не дожидаясь мер со стороны немцев, включились те, кто считал себя обиженным советской властью – это были не только бывшие кулаки, но и просто преступники. Когда отец уже потерял сознание, его расстреляли вблизи деревни, в небольшом лесу у истоков древней реки Трубеж.
 
   Брянщина все годы оккупации до сентября 1943 года была ареной больших сражений фашистов с народом. Сначала это были разрозненные партизанские отряды, затем в нашей местности воевало объединение Попудренко, одно из соединений Ковпака (это описано в книге Федорова «Подпольный обком действует»). После ухода Ковпака и его соединений на Карпаты (его знаменитый поход от Путивля до Карпат), его заменили другие отряды, превратившие многие лесные районы в неподконтрольные фашистам территории. Там, где немецкая власть не действовала, население жило по советским законам

   Если обобщить мои детские воспоминания об этом периоде жизни, то стоит сказать о трех самых больших впечатлениях. Первое – это страшная гибель отца. Второе - это расстрел всех жителей - от малых детей до старух - трех соседних лесных деревень за содействие партизанам. Акт устрашения осуществили венгерские войска или, как тогда у нас их называли, мадьяры. И третье: из нашей деревни ушли воевать 127 мужчин. После войны вернулось в деревню, считая и искалеченных, 21. Теперь, вероятно, становится понятным, почему мы, дети и подростки, взяли на себя всю тяжесть мужской работы в колхозе: и пахали, и сеяли, и косили, метали стога и работали на молотилках. Тогда это были примитивные механические круги, которые усилием четырех лошадей вращали систему передач, обеспечивающих обмолачивание снопов. И мы при этом работали погонщиками. А потом возили сдавать урожай в Заготзерно; силенок не хватало, потому мешок зерна таскали по двое, по трое.

   Эти мужские крестьянские обязанности мы несли все школьные годы, сочетая учебу и труд. Помню свой первый заработок на трудодни за первый сезон работы: мешок зерна и 220 кг картошки.
Школьные годы были похожи на такие же годы миллионов сельских детей. До 4 класса учился в Павловской начальной школе, в деревне, где я рос и жил. Затем с 5 класса пошел в соседнюю деревню в семилетнюю школу (она была расположена в 2,5 км). С 8 класса я начал учиться в районной средней школе – одной из двух в районе. И три года ходил ежедневно по 16 км (8 туда и 8 обратно). Учеба давалась легко. Участвовал в общественной работе: избирался комсоргом класса, посещал секцию по фехтованию, писал стихи, занимался рисованием.

   В рассказе о своей биографии хочу подчеркнуть еще одно обстоятельство - из-за моей фамилии меня часто принимали за украинца. Но мой отец писал всегда о себе как о белорусе. Да и говор в нашей деревне отличался тем, что, имея в основе белорусский язык, он был насыщен и русскими и украинскими словами и выражениями. Это был своеобразный сленг, который сложился потому, что наша деревня (как и вся местность) была расположена в том месте, где петух кукарекал сразу на три республики - Россию, Украину и Белоруссию. В этой связи хочу вспомнить один курьезный случай. На первом курсе МГУ я сдавал экзамен по истории древнего мира. Экзамен принимал А.Г.Бокщанин, потомственный представитель семьи московских интеллигентов. Принимал он экзамен по старым, дореволюционным меркам. Надо было знать около одной тысячи дат, последовательность смены фараонов, императоров, консулов. И конечно все события – войны, походы, завоевания и т.д. «Гонял» он меня долго. И я не сделал ни одной ошибки. Как сейчас помню, как он, тяжел вздохнув, сказал следующее: «Молодой человек, я ставлю вам оценку отлично. Но если Вы таким варварским языком будете отвечать на выпускном государственном экзамене, вы такую оценку не получите».

Сразу после школы Вы поступили в МГУ, на исторический факультет. В силу каких обстоятельств Вы выбрали эту профессию? Кто из профессоров оказал на Вас наибольшее влияние?

   Решающее значение в выборе профессии историка сыграла мое понимание жизни и опыта родителей, а также моих учителей. Дело в том, моими любимыми предметами были математика и история. По математике я имел первые места в олимпиадах, и учительница по математике Александра Федоровна Юрченко ратовала за мое математическое будущее. Но не меньшее влияние оказывала и другая учительница – Людмила Федоровна, в устах которой история превращалась в живописное полотно действий людей, переплетение знаменательных событий, служение своей стране, своему народу, верности Родине, тем полям и перелескам, которые кровью и плотью вошли не только в детскую, но и всю последующую взрослую жизнь. Это было красочное повествование о былых временах и в то же время весьма поучительное и значимое для нашего времени. Уроки и последствия исторических процессов в ее изложении были весьма значимыми для нас, которые постигали историю как часть своей жизни. Может быть все это, а также пример родителей, участвующих в реальных делах преобразования деревни, желание быть деятельным именно сейчас и привели к тому, что в своих планах на будущую специальность я избрал социальную науку; хотя в последний год я думал поступить на мехмат МГУ на отделение астрономии.

   Школу я закончил с серебряной медалью и поэтому мог претендовать на собеседование, по результатам которого зачисляли в число студентов. Так как претендующие на медаль утверждались в области, в облоно, в далеком Брянске, то известие и соответственно решение о присвоении мне медали в наш далекий от областного центра район пришло только 10 июля. В тот же день я выехал в Москву, и здесь произошел весьма своеобразное событие. Мне отказали в приеме документов, ибо я приехал в последний день собеседования с медалистами. Но сказали – идите к декану, только он может принять решение. Я разыскал декана Артемия Владимировича Арциховского, с именем которого связано одно из величайших событий в отечественной археологии - открытие берестяных грамот в Новгороде. Внимательно посмотрев и выслушав меня, он спросил: «Готовы Вы сейчас к собеседованию?». И после моего утвердительного ответа послал в аудиторию, где сидел известный историк-искусствовед проф. В.Новицкий, востоковед Ф.Ацамба и еще кто-то, не помню. После окончания беседы и некоторого ожидания, меня пригласили к Арциховскому, который сказал, чтобы я шел сдавать документы в приемную комиссию, а окончательное решение будет принято через день. Сдав документы, я поселился в знаменитой Стромынке – общежитии МГУ, которое в те годы было единственным для всех факультетов и жить в нем (а я там прожил три года до переселения в общежитие на Ленинских (Воробьевых) горах было большой привилегией. Кстати, такое нетривиальное решение по моему приему в у6иверситет стало мне уроком на всю жизнь – есть ситуации, когда надо принимать решение вопреки некоторым канонам, но нарушение которых отражало заботу о человеке, а не формальное отношение к тому или иному делу. Возможно, так гласила молва, Арциховский питал некоторую слабость к молодежи из провинции и шел навстречу при некоторых обстоятельствах, трактуя их в пользу студента.

   Историческое образование послужило мне большую пользу, оно привило мне подход к тому, что любой процесс, любое событие имеет предисторию, корни своего зарождения и появления. Кстати, я до сих пор считаю, что современным социологам надо давать более основательную историческую подготовку. Мне во многом повезло, я слушал не только лекции, но и работал в семинарах упомянутого члена-корреспондента А.В.Арциховского, а также академика Б.А.Рыбакова, исследователя истории Киевской Руси, академика С.Д.Сказкина, мидиевиста, академика М.П.Тихомирова и академика Черепнина по истории средневековой Руси, проф. П.Д.Зайнчковского, исследователя российской истории второй половины Х1Х века.

   Историю КПСС нам увлеченно читал профессор Н.В.Савинченко. Этот предмет часто вспоминают недобрым словом, но у меня о нем сохранилась добрая память. Савинченко читал этот курс как историю своей жизни, ибо сам участвовал в гражданской войне, не принял НЭП и поэтому был сначала исключен из партии, но потом восстановлен. На его лекции приходили студенты из других факультетов, его история была расцвечена человеческими красками поиска правды и истины. Он умело (как я понимаю сейчас) избегал пафосности, и перед нами раскрывалась история в человеческом измерении. Но свои лекции он заканчивал серединой 1920-х годов – далее читали другие преподаватели. Среди других преподавателей, оставивших заметный след в моем образовании, могу назвать специалиста по истории французской революции профессора (в то время доцента) А.В.Адо, исследователя международных отношений, академика А.Л.Нарочницкого, а также профессора А.Г.Бокщанина, читавшего курс по истории древней Греции и Рима, профессора М.О.Косвена, дававшего яркое описание истории первобытного общества.

   На факультете я активно занимался общественной работой – был комсоргом, членом бюро курса, факультета, постоянно был в турпоходах, агитпоходах, сам «водил» их.

   С 3 курса я был удостоен стипендии имени Сталина, получая по тем временам фантастически большие деньги - 780 руб. при минимальной зарплате в стране в 170-220 руб. Кстати, это хороший пример для раздумья при поощрении лучших студентов в настоящее время – разве сейчас есть стипендия у современного студента, в 6 раз превышающая минимальную зарплату?
Дипломная работа была посвящена национальному вопросу в первый год Советской власти. Я с наслаждением проводил многие дни в ЦГАОР (Центральный архив Октябрьской революции). Листая фонды Народного комиссариата по делам национальностей, я получил навыки работы с различными документами и умение видеть при их помощи устойчивые связи, тенденции, стихийно пробивавшие себе дорогу. Я воочию убедился в том, что в те годы бурлила инициатива, выдвигались самые различные предложения, создавалось множеств форм учета национальных и этнических особенностей. И это делалось и свершалось не под давлением, а искренне, хотя это нередко отдавало отсебятиной и иногда просто фантазией и вздором. Но между этих стихийных событий пробивали дорогу различные предложения по учету национальных особенностей. В том числе и для малочисленных народов.

   Сталинские стипендиаты согласно традиции автоматически шли в аспирантуру. Почему Вы решили иначе – по комсомольской путевке уехали на строительство новых предприятий в Сибирь. Какие причины привели Вас к этому решению?

   Во-первых, я увидел, что глубина преподаваемых нашими преподавателями курсов напрямую зависит от их жизненного опыта. Ведь многие из них, прежде чем начать университетскую жизнь, трудились учителями в школах, работали в издательствах, были архивистами, занимались общественной работой. Во-вторых, лекции и семинары молодых преподавателей, недавних студентов и аспирантов, были всегда более легковесными, малоубедительными, недозрелыми, что подтверждало мою убежденность, что надо глубже познать жизнь. В-третьих, хотелось продолжить деятельность родителей, которые мечтали о лучшей жизни, считали, что эту жизнь надо не ждать, а самим создавать, самим строить, самим быть ответственным за то, что происходит вокруг. Именно эти причины привели меня к мысли о том, чтобы попробовать свои силы там, где требуются мои знания больше всего. И таким местом были, на мой взгляд, комсомольские стройки.

   В стране в эти годы активно осваивалась целина, строились новые города, предприятия, электростанции, прокладывались новые железные дороги. И вот мы втроем Юрий Афанасьев (один из основателей «Демократической России», до 2003 года – ректор РГГУ), Василий Гришаев (ныне зав. кафедрой Красноярского университета) и я - по путевке ЦК ВЛКСМ уехали в Красноярский край. Мне досталось строительство железной дороги Абакан-Тайшет, где короткое время я был в распоряжении мостоотряда №5, воздвигавшего мосты через реку Абакан и Енисей. Затем последовала комсомольская работа, которую я начал в 1957 году в Абаканском горкоме комсомола и завершил в 1964 году секретарем Красноярского сельского крайкома ВЛКСМ. Работа с молодежью, особенно на стройках, поставила предо мной вопрос – почему на первый план выходят производственные задачи, а социальные проблемы, человеческие заботы отодвигаются на задний план? На той же дороге Абакан-Тайшет я нередко слышал голоса руководителей разных рангов: «Главное, ребята, построить дорогу. А потом будет вам и жилье, и клубы, и места для учебы и все остальное». Но шли годы, появлялись молодые семьи, и сразу возникали проблемы с детскими садами и школами... Почему? Не видят, не знают? Или что-то другое?

   В поиске ответа на эти вопросы я решил, что мне не хватает экономических знаний и поэтому поступил на заочную учебу в Иркутский институт народного хозяйства, где проучился несколько лет. Но тем временем меня мучили вопросы, на которые я не находил ответа в экономических штудиях. Ибо тогдашняя экономика была как и многие годы спустя «бесчеловечной», т.е. рассматривала человека как рабочую силу, как носителя в лучшем случая профессиональных навыков. При этом мотивы, потребности, мнение людей, а тем более их ценностные ориентации и интересы оценивались как нечто легковесное, малозначимое, эфимерное, с которым не стоит считаться. А передо мною проходили многочисленные судьбы, которые изменялись, и в том изменении решающими были факторы и которые нельзя было отнести ни к организационным, ни к экономическим, ни к производственным проблемам. Так я на основе собственного опыта приходил к выводу о важности и первостепенности анализа социальных факторов.

   Кроме того, на мой взгляд, происходили серьезные изменения в общественном сознании, в общественном настроении. Человек и особенно молодой рос с более высоким чувством собственного достоинства, и вполне осознанно хотел, чтобы другие признавали его самоценность и самобытность, чтобы с ним считались, чтобы его трудовая жизнь гармонировала с личной. Таким образом, на вопросы студентов, что сделало из меня социолога, я отвечаю «Сибирь».

   Затем последовала Академия общественных наук при ЦК КПСС (АОН) Какие это были годы? В этом учебном заведении преподавали многие видные советские ученые. Кто Вам наиболее запомнился? Ваше кандидатское исследование имело социологическую направленность? Кто был Вашим научным руководителем?

   АОН комплектовалась по направлениям обкомов и крайкомов партии. Я как комсомольский секретарь входил в «номенклатуру», и меня дважды рекомендовали для обучения в этой академии. Первый раз в 1962 году меня не зачислили как «слишком молодого» (мне было 27 лет), тем более, что в то время из нашего края в АОН поступали в Академию еще пять человек, обладавшие большим жизненным стажем и занимавшими более «серьезные» должности. Второй раз меня рекомендовали через два года, и это оказалось более удачным и перспективным для моего будущего. В тот год образовалась новая кафедра – кафедра научного коммунизма совместно с социологической лабораторией при ней (возглавлял ее И.Петров, ныне доцент МГУ). Меня как и ряд других поступивших с самыми высокими баллами (у меня был 20 из 20), пригласил ректор академик Францев Г.П. и предложил вместе с ним начать новую работу и новые исследования на новой кафедре. У меня особых сомнений не было – я собирался писать о судьбах молодежи на стройках Сибири, о ее проблемах, но как историк. Но новая постановка вопроса привлекла меня, и я согласился. Начался трудный и сложный процесс превращения меня из историка и экономиста в социолога.

   Францевым было сказано, что кафедра будет приветствовать, если кто-то из нас изберет в качестве диссертационной работы социологическую тему. Мне показалось интересным это предложение, и я начал усиленно изучать всю доступную мне социологическую литературу. Но в начале 1960-х годов ее было крайне мало. Не помню всех обстоятельств, но как-то мне попался на глаза словник, который был приложен к только что выпущенному двухтомнику «Социология в СССР»; там было приведено и дано краткое упоминание понятия «социальное планирование». В предисловии этой книги социальное планирование было названо важной темой, которая не разработана и которой надо заниматься. Я «заболел» этой темой, тем более что увидел в ней возможность ответить на мучившие меня вопросы моей сибирской жизни. Другими словами, показалось возможным подойти к тем проблемам молодежи, рабочей силы, для которых огромное значение приобретали как условия жизни, так и удовлетворенность ею.

   Начался поиск литературы, он шел по следующим направлениям. В-первых, я усиленно проштудировал всю литературу по экономическому планированию, пытаясь найти хотя бы небольшие заметки по решению социальных проблем. Во-вторых, я изучил литературу и всю доступную информацию о пятилетних планах и предплановых разработках в конце 1920-х годов. К своему удивлению, в первом пятилетнем плане я нашел раздел «Социально-экономические задачи», который в дальнейшем не повторялся ни в одной пятилетке, а слова «социальные проблемы» исчезли из официальных документов. В-третьих, я внимательно прочитал литературу по программе ликвидации неграмотности и о плане ГОЭЛРО, которые по сути дела были первыми в мире социальными планами-программами по обоснованию и решению проблем огромной общественной значимости. И наконец, в поиске ответа на волновавшие меня вопросы я нашел много интересных работ по социальному планированию (social planning) в зарубежных (англоязычных) источниках. Первым на моем пути были работы Г.Мюрдаля. Затем я обнаружил одно из первых употребление этого слова в «Новом курсе» Д.Рузвельта, когда он решал стратегический вопрос о выходе США из жесточайшего кризиса, поразившего страну в конце 1920-начале 1930-х годов.

   У меня были два научных руководителя – доцент Г.Л.Смирнов (в то время сотрудник журнала «Коммунист», в дальнейшем первый зам. отделом пропаганды ЦК КПСС, директор Института философии, директор Института марксизма-ленинизма, академик) и академик В.Г.Афанасьев (в дальнейшем главный редактор «Правды», автор знаменитого учебника по философии, по которому училось студенчество почти двадцать лет)). В семинаре последнего по актуальным проблемам научного управления обществом я работал. В начале моего поиска они оба пытались отговорить меня от обнаруженного мною социального планирования, возможно - в силу его абсолютной новизны и непонятности. Но они не стали ломать меня и подчинять своей проблематике. Только Афанасьев (он заведовал кафедрой после отъезда Францева в Прагу, где тот стал руководить журналом «Проблемы мира и социализма»), сказал вроде того, что черт с тобой, занимайся этой темой, но чтобы она была написана на достойном для защиты уровне. Кстати, Афанасьев преподал мне еще один урок, когда в своей монографии «Научное управление обществом» (1967), процитировал мою публикацию, показав пример как нужно относиться и уважать своего аспиранта, хотя как руководитель он мог бы взять эти строки и без ссылки на меня. Этому завету я стремился следовать и в работе со своими аспирантами.

   Огромную роль в превращении меня из историка в философа и социолога сыграли лекции профессора И.С.Нарского, исследователя западной (в основном немецкой) философии, профессора Е.П.Ситковского, специалиста по Гегелю, профессора А.К.Курылева, читавшего интересные лекции по социальным проблемам советского общества. В эти годы на кафедре работал молодой Г.Н.Волков, в будущем яркий специалист по социологии науки и научно-техническому прогрессу.

   Значительную роль в моем окончательном решении заниматься социологической тематикой сыграли лекции молодых представителей становящейся новой науки – социологии - В.Ядова и А.Здравомыслова, которые по специальному приглашению приезжали в Академию читать лекции и вести практикумы. Их встречи с аспиратами Академии стали для меня откровением, высветившим новые горизонты познания, тем более, что они были обращены к человеку, его заботам и надеждам. Несколько позже, узнав о разработке планов социального развития в Ленинграде, я ездил для ознакомления как с реальным планом социального развития научно-производственного объединения «Светлана», так и с пояснениями, которые мне давали инициаторы этого почина В.Р.Полозов и Б.Р.Рященко. Особенно я признателен Полозову, который уделил мне большое внимание, читал мои наброски о теоретических основах социального планирования (мне казалось, с некоторым для себя интересом), и в то же время наставлял меня на то, чтобы я попробовал свои силы на реальном предприятии.

   Это стало мощным стимулом для того, чтобы, вернувшись в Москву, я по собственной инициативе пошел на метизный завод «Пролетарский труд» на Красной Пресне и подготовил вместе со специалистами этого предприятия первый в своей жизни план социального развития производственного коллектива. Для меня стало органической потребностью регулярно бывать на заводе, встречаться со специалистами, выслушивать их предложения, замечания, докладывать им о проведенной мною работе. Мне кажется, что руководство завода было предрасположено к необходимости решать социальные проблемы. Более того, они предпринимали некоторые нетривиальные шаги, чтобы создать на заводе хороший настрой на дела. Уже в первое мое посещение завода меня поразили слова, вывешенные на транспоранте у проходной: «Доброго утра - доброй работы». И таких неформальных лозунгов-обращений было на территории достаточно. Это вдохновляло меня на то, чтобы сделать план социального развития максимально нужным, полезным и значимым для повседневной жизни людей.

   Не было желания остаться после АОН в Москве? Ведь Москва становилась центром социологических исследований. Или тянуло в Сибирь?

   Я хотел бы высказать сомнение по поводу Вашего утверждения, что Москва в то время была центром социологических исследований. Нет, в первой половине 1960-х годов еще только созревали предпосылки для появления значительных лиц и проектов, если не считать исследование, посвященное рабочему классу, которое вел Г.В.Осипов. В шестидесятые годы существовало даже расхожее выражение «Москва - социологическая провинция». В то время ярко признанными и заявившими о себе центрами были Ленинград (В.А.Ядов), Свердловск (Л.Н Коган), Уфа (Н.А.Аитов), Новосибирск (Т.И. Заславская, Р.В.Рывкина, В.И. Бойко). Достаточно уверенно демонстрировали свои силы социологи Минска (Г.П.Давидюк), Харькова (Е.А.Якуба), Тбилиси (А.А.Габиани). Были серьезные социологические центры (я не говорю о своей лаборатории при Красноярском университете) на Алтае (В.Н.Барулин, затем С.И.Григорьев), в Иркутске (Г.И.Мельников), Горьком (С.Ф.Фролов), Куйбышеве (Самаре) (Е.Ф.Молевич), Перми (З.И.Файнбург), Орле (И.К.Левыкин), Саранске (А.И.Сухарев), в Челябинске (В.Г.Мордкович), в Донецке, Ростове, Ереване, Ташкенте и других городах. Каждый из этих центров внес серьезную лепту в развитие социологических исследований. Тогда существовала практика регулярных встреч – конференции, семинары, круглые столы; все это обогащало нас и давала новые возможности для углубленного решения теоретических и прикладных задач.

   Сначала я не прочь был остаться в Москве, тем более, что для себя окончательно решил, что с общественно-политической работой я заканчиваю и в будущем буду заниматься только наукой, т.е. той деятельностью, которую я мог начать сразу после университета, но что, несмотря за некоторый оправдавший мой поступок зигзаг, не могло предотвратить возвращения в науку. Предложений было несколько. Но в это время крайком партии, направивший меня на учебу, потребовал возвращения в его распоряжение. Я подчинился приказу, хотя, вернувшись в Красноярск, решительно отказался от предлагаемых мне партийных должностей и согласился только на компромиссный вариант – быть руководителем краевой организации общества «Знание» и преподавать в вузе, сначала в пединституте, затем в только что созданном университете, который до 1967 года был филиалом Новосибирского университета.

   Когда Вы начали работать в Красноярском университете? Какие курсы читали? По какой тематике проводили социологические исследования?

   Когда я пришел в университет, я решил прочитать все курсы, которые шли по кафедре философии. Это были принятые в то время курсы по диалектическому и историческому материализму, по религиеведению, по этике. Этим я хотел восполнить недостаток в своем философском образовании. Но основной курс, который я читал первое время - был теория научного коммунизма. Однако я его читал как социологический, наполняя соответствующие темы социологической информацией, будь то разговор о революции, о городе, деревне, о культуре и т.п. Такой подход был весьма плодотворен, ибо мои лекции слушали не гуманитарии, а физики, математики, химики, биологи (некоторые из выпускников этих факультетов потом пришли в социологию и даже стали кандидатами социологических наук). Могу сказать, что так читали социологические курсы многие мои коллеги в вузах Сибири. Недаром большинство социологических лабораторий Сибири было под опекой кафедр научного коммунизма в отличие от наших коллег в Москве и других городах Европейской части, которые читали курс научного коммунизма как нечто то ли политизированное, то ли идеологизированное, то ли назидательное, что, как я знаю, глубоко не удовлетворяло студентов.

   Что касается социологических исследований, то мною в университете была создана хозрасчетная социологическая лаборатория, которая к моменту моего возвращения в Москву насчитывала почти 50 человек. Мы вели огромные договорные работы со многими предприятиями края. К удивлению одной из комиссий Минвуза РСФСР, социологи по объему хоздоговорных работ превышали объем таких же договоров у физиков, химиков и биологов нашего университета. Главным направлением наших исследований были социальные проблемы новых производственных коллективов, по этой тематике нами было опубликовано несколько сборников.

   Работа в социологической лаборатории, ежедневные контакты с реальными потребностями производства стремительно - я не преувеличиваю, стремительно - обогащали меня как исследователя. Именно на этой работе я имел постоянные контакты с такими замечательными организаторами производства как директор Красноярского алюминиевого завода Василий Венедиктович Стриго, начальник Главккрасноярскстроя Владимир Пинхусович Абовский. Знакомство с методами работы и решением ими социальных проблем на основе наших рекомендаций заставляло меня ответственно относиться к каждому нашему выводу и предложению. Ибо они не оставались только научными рекомендациями, а шли в дело, приобретали силу распоряжения или приказа, действенность которых надо было тоже проверять, так как только практика работы могла доказать результативность наших исследований. Чтобы сочетать преподавательские обязанности с проведением научно-прикладных исследований приходилось работать по 16-18 часов в сутки. Порой было весьма трудно отстаивать некоторые наши рекомендации и выводы, особенно когда они становились предметом обсуждения, например, коллегии Главккрасноярскстроя, на которую собирались руководители строительных подразделений, воздвигавших огромное количество объектов на территории не только Красноярского края, но и Тувинской и Якутской республик. Давать рекомендации 70-тысячному коллективу и его руководителям было непросто и весьма ответственно. Но именно в этих производственных организациях я почувствовал полезность и важность своей работы, достаточно чуткое и оперативное реагирование на наши предложения, что я потом не испытывал в дальнейшем, когда докладывал свои рекомендации в министерствах, в ЦК КПСС или других высоких инстанциях. Там была совсем другая реакция.

   Это содружество науки и производства – действенное, реальное – приносило большое удовлетворение. Мне было отрадно шагать в многотысячной толпе рабочих алюминиевого завода, идущих утром на работу, здороваться со знакомыми и чувствовать себя частичной этого огромного коллектива, которому ты приносишь пользу. Звучит пафосно? Но так было в самом деле. И поэтому я до сих пор испытываю огромное чувство благодарности тем людям на производстве, с которыми мне пришлось делать в социологии первые шаги.

   Сейчас социологи часто говорят о притеснениях, гонениях, которые они испытывали во взаимодействии с партийными органами, их ограничивали в тематике исследований, несправедливо критиковали и применяли различные санкции. Были ли такие проблемы в Вашей работе?

   В развитии нашей социологии были позорные страницы. Я напомню о расправе над Ю.А.Левадой, о различных санкциях против Ядова, запреты распространять анкеты в Москве, Минске, Киеве и других городах. Немало было выговоров, замечаний, запретов практически у каждого из нас. Но в то же время я не согласен с теми высказываниями, которые особенно часто звучали в начале 1990-х годов, когда говорили о «репрессиях социологов». Конечно, было немало неприятностей, обострений, даже запретов проводить те или иные исследования. Но, на мой взгляд, эти укусы судьбы не надо расчесывать до фронтовых ран.

   Что касается меня, то у меня эти отношения с партийной властью складывались своеобразно. Дело в том, что меня как секретаря Красноярского крайкома комсомола решением бюро крайкома партии послали учиться в АОН при ЦК КПСС. И оттуда я вернулся социологом и сразу же начал вместе с коллегами Красноярского пединститута М.И.Сергеевым и А.А.Фалалеевым заниматься социологическими исследованиями. Первым объектом был Красноярский алюминиевый завод, одно из крупнейших предприятий такого профиля в Сибири. Возглавлял его молодой 40-летний директор Василий Венедиктович Стриго. Это был яркий образец нового социоинженерного мышления. При встрече со мной он сформулировал свой заказ следующим образом: «Я знаю технологию и внедрил на заводе все лучшее, что есть в науке и мире. Я знаю технику и все, что есть лучшее в стране, я использовал в полной мере. Я знаю, как организовать производство, как построить управление. Но я по большому счету не знаю людей, не знаю их настроения, их суждений, их предпочтений, их оценку моей работы и моей команды. Вернее, кое-что я знаю, но это лишь толика того, что мне надо знать. Поэтому дайте мне инструмент, по которому я мог бы более эффективно строить работу с людьми». К этой мысли – знать людей, их мотивы, потребности и интересы он возвращался регулярно. Вот пример такого задания. «На заводе постоянно вводятся новые корпуса, - говорил В.В.Стриго, - растет производство. Очень велика потребность в том, чтобы новые участки возглавили талантливые люди, умелые организаторы производства. И я назначаю многих людей, повышаю в должности молодых инженеров. Но я не убежден, что я принял самое правильное решение. Ведь как я принимаю решение? Я слышал выступление инженера на собрании, совещании. Оно было деловым. Об этом человеке сказал мне главный инженер или главный энергетик или кто-то еще другой, что-то я знал из других источников. Вот на этой основе я принимаю решение – назначить такого-то начальником цеха. Но я до конца не убежден, что я выбрал лучший вариант – может где есть другой специалист, может даже более знающий, но скромный, не якающий. Может быть, он был бы более подходящим руководителем. Так, вот дайте мне инструмент, по которому я мог бы принимать более взвешенные, наиболее верные решения». И когда мы внедрили аттестацию инженерно-технических работников, т.е. оценку специалиста снизу – от подчиненных, оценку по горизонтали – оценку от коллег и оценку свыше, мы получили такие результаты, которые он стал применять и которые оказались весьма оправдавшими себя. Более того, когда Стриго уходил на новый строящийся Саяно-Шушенский алюминиевый завод, он поставил задачу - кого рекомендовать после себя. Он говорил, что у него есть свое мнение, но каково мнение социологов?

   После комплексной оценки мы предложили кандидатуру начальника производственного отдела. Он удивился. «Так это же молчун, хотя и грамотный специалист, но не умеющий по-настоящему потребовать, обострить ситуацию, нацелить людей на быстрое решение задач». Но главное, что он все же поддержал именно эту кандидатуру и данный инженер Баженов Н.И. несколько лет успешно руководил предприятием после него, сделал дальнейшие шаги по совершенствованию производства, внедрению многих новаторских идей.

   Что же касается моих взаимоотношений с партийными лидерами, то они были весьма своеобразными. Однажды мне сказали, что меня приглашает на беседу первый секретарь крайкома КПСС А.А. Кокарев. Этот человек нес на себе печать сталинской эпохи, был крут, но в то же время мудр (вероятно, у него сохранилась трудовая закваска – на партийную работу он пришел с поста директора завода). Прихожу в назначенное время. После приветствия и некоторого молчания со стороны хозяина кабинета я слышу вопрос: «Вот тут мне докладывают, что ты ходишь по заводам и пристаешь к рабочим с какими-то анкетками. Правда ли это?». Я подтвердил и добавил, что этому меня научили в Академии общественных наук, куда меня послали по решению бюро крайкома КПСС. Тут после некоторого молчания и последующего кряхтения и раздумий он сказал: «Я советую тебе – брось ты это дело, лучше ходи на рабочие собрания, там ты услышишь всю правду-матку». Но запрещать заниматься этим видом работы не стал, вероятно памятуя, что он же подписывал мое направление на учебу в Москву, и не куда-нибудь, а в АОН. Думаю, что если бы эту науку я привез из МГУ, другого вуза или академического института, то разговор был бы иной.

   После прихода на партийное руководство края В.И.Долгих, в будущем секретаря ЦК КПСС, ограничения были сняты во всем. Он, проработав долгие годы директором Норильского комбината, создал уникальный город-предприятие, в котором решались все вопросы жизни огромного числа людей – не только вопросов производства, но торговли, отопления вплоть до горного солнца в детских садах. Авторитетом он пользовался колоссальным, при нем мы провели две всесоюзные конференции по проблемам управления, где он выступал с неординарными докладами, отражавших его производственный и социальный опыт.

   Ваше докторская диссертация была посвящена проблемам социального планирования?

   Исследование социальных проблем производства и труда - моя первая социологическая любовь. В эти годы я познакомился с молодым и талантливым профессором В.Г.Подмарковым (к сожалению, рано ушедшим из жизни), который стоял у истоков такого научного направления, которое он называл «промышленной социологией». По его инициативе было проведено несколько всесоюзных конференций, на которых рассматривались социальные проблемы труда, социального планирования и управления. Я на этих конференциях я выступал с докладами, которые вызывали большой интерес, споры, возражения. Он также приглашал меня на различные семинары по проблемам труда, где мои соображения подвергались серьезному анализу, критике, сопоставлению с данными других исследователей. Тем более, я интенсивно продолжал сотрудничать уже не только с предприятиями, но и с административными центрами. Я осуществлял научное руководство составлением плана экономического и социального развития города Красноярска, а затем приступил к составлению такого же плана для Красноярского края, который уже закончил принявший от меня дела Г.В.Куцев, которого я убедил переехать из Иркутска в Красноярск (будущий ректор Тюменского университета).

   В эти годы я вошел в круг заводских социологов, поддерживал постоянные контакты с замечательной плеядой новаторов, руководивших социологическими службами крупнейших предприятий страны: В.В.Щербиной, В.И.Герчиковым, Б.И.Максимовым, М.И.Гуревичем, А.А.Нещадиным, А.К.Зайцевым.

   Не могу не упомянуть и такой факт - я принимал участие в знаменитом проекте «Таганрог», которым руководил Б.А.Грушин, где я давал рекомендации, определял структуру планов социального развития ряда предприятий (комбайнового, металлургического) и самого города. Были проведены семинары, переданы образцы планов некоторых предприятий Сибири местным руководителям. Именно там я почувствовал, что мною нащупываются не просто практические, но и важные научные выводы по определению форм и методов регулирования социальных процессов как на предприятиях, так и для административных единиц (городов, краев, областей).

   Меня серьезно обогатили постоянные контакты и совместные работы с такими социологическими центрами как социологическая лаборатория Уфимского авиационного института (рук. проф. Аитов Н.А), Пермского политехнического института (рук. проф. Файнбург З.И.), Уральского Института экономики (рук. проф . Коган Л.Н.), Института экономики Академии наук Украины, Донецк).

   Все это – моя интенсивная работа на предприятиях, консультационная деятельность, расширение действия наших рекомендаций на города, районы, и даже весь край, установление контактов как с производственными социологическими лабораториями, так и с научными центрами во многих городах позволили мне подготовить диссертационную работу, которая под названием «Теоретико-методологические проблемы социального планирования» была защищена в Уральском университете в 1973г

   Интерес к проблемам социологии труда и управления оставался и далее, я постоянно возвращался к этой тематике, печатался, выступал с докладами, следил за литературой. Показатель верности данной тематике - мои монографии «Социальное планирование в СССР» (М., 1080), «Социальная инфраструктура: сущность и пути развития» (М., 1981), «Социальное проектирование « (совестно с Н.И.Лапиным и Н.А.Аитовым) (М., 1983). Я искренне горжусь моей одной из последних работ «Социология труда: опыт нового прочтения», вышедшая в издательстве «Мысль» в 2005 году, в которой я убежден предложен новаторский историко-генетический подход к становлению этой специальной социологической теории..

   Итак, сибирской период жизни Вы посвятили исследованиям социологии труда и управления. В каком году Вы вернулись в АОН? Что изменилось в направленности Ваших исследований?

   Несомненно, переезд в Москву был связан с тем, что передо мной были поставлены руководством Академии иные задачи: я стал заниматься политической и идеологической проблематикой. Мои первые попытки вникнуть в существо дела привели меня к неутешительным выводам: в работе с людьми преобладали оболочка, формы, инструменты, а не содержание работы. Много сил тратилось на политическое и экономическое образование, агитацию, пропаганду, и совершенно игнорировалось то, что происходило в умах и душах людей.

   Какой выход Вы нашли из этого положения, ведь Вы «служили» интересам идеологической работы КПСС. Как в этой ситуации удавалось сохранить научность и не оторваться от реальных дел и устремлений коллег?
 
   С коллегами у меня складывались достаточно устойчивые и взаимоуважительные отношения. Я активно участвовал (в отличие от многих преподавателей АОН) во всех академических и вузовских мероприятиях страны (а не только внутри партийной системы), посылал для участия в них своих коллег и сотрудников, регулярно выступал с докладами и сообщениями на этих встречах. Вероятно, признанием моей отчетливой и явной приверженности социологическому цеху стало избрание меня вице-президентом Советской социологической ассоциации в 1983 г., и со-президентом этой ассоциации в 1990 году. Вместе с Ядовым и Здравомысловым мы образовали триумвират в руководстве социологами страны. К сожалению, на нашем руководстве и закончилась работа этой научной общественной организации, которая прекратила существование с распадом страны. Правда, в 1992 г. я предпринял попытку создать Союз социологических ассоциаций. На эту встречу приехали представители из 8 бывших союзных республик, которые согласились образовать такое региональное социологическое сообщество с правом присоединиться к нам и всем другим нашим коллегам из других республик, тем более, что многие из них переживали трудные времена. К сожалению, жизнь этой организации продолжалась недолго. Не нашлось продолжателей этой задумки, хотя несколько попыток возродить этот замысел было. Но эта идея, думаю, должна возродится. Как главный редактор журнала, я вижу, что и наш журнал и наши контакты и желание напечататься в нем растут из года и в год. Более того, после почти десятилетнего молчания к нам стали поступать статьи и материалы их наших прибалтийских республик, которым мы регулярно предоставляем возможность рассказать о своих исследованиях, о своих результатах.

   Что касается научных интересов, то я решительно отказался от исследований политзанятий и политкружков, политинформаций, партийной учебы и предложил изучать общественное сознание, его состояние, его тенденции и проблемы, искренне считая, что знание всего происходящего в умах людей позволит принимать далеко идущие выводы и соответствующие более обоснованные решения. Исходя из этого, мы начали сначала методологические разработки, а затем и собственно социологические исследования различных видов общественного сознания. Начиная с середины 1980-х годов, были проведены исследования экономического, политического, нравственного и исторического сознания. Они дали богатейшую палитру данных, свидетельствовавших о назревших или назревающих противоречиях между официально декларируемым и реальным состоянием дел. Уже первый анализ этих данных позволил мне выступить со статьей о том, что в СССР существует не одна – социалистическая – идеология, а много идеологий - и националистическая, и буржуазная, и религиозная, и множество других, мелких по объему, но не менее реальных. Это вызвало недовольство в Отделе пропаганды ЦК КПСС, куда меня вызвали для объяснений и для «исправления ситуации» - там были убеждены, что существует в стране только одна - социалистическая - идеология, а все остальное – пережитки. Но эту идею я провел даже в учебнике, который был подготовлен под моим руководством с участием значительного количества творчески мыслящих ученых.

   Мне кажется, что данные этих исследований (я ими руководил до 1992 года включительно) и до сих пор представляют ценность, ибо они уточняют многое из того, что происходило в стране, особенно в годы перестройки. Приведу один мало известный пример. В конце 1980-х Горбачев и его окружение еще не могло высказать свое отношение к рынку, всячески избегая этого слова, а тем более принятия мер в этом направлении. В 1990 году в исследовании «Партия и народ» мы получили такие данные: 43% коммунистов поддерживали идеи рынка при 28% таких же сторонников среди населения. Иначе говоря, руководство партии отставало даже от своих рядовых членов. В то же время это отражало тот факт, что при всех минусах КПСС в ее рядах было больше далеко видящих людей, чем в среднем по населению страны. Поэтому в моих ближайших планах - придать гласности эти материалы (опубликовать отдельной книгой), ибо они ярко характеризуют неоднозначность, противоречивость общественного сознания 1980-годов, когда не было ни ВЦИОМ, ни ФОМ, ни других организаций, которые бы проводили столь масштабные исследования.

   Почему Вы говорите об «общественном сознании», а не общественном мнении?

   На мой взгляд, изучение общественного мнения связано с анализом актуальных, злободневных, не терпящих отлагательства проблем или вопросов, которые волнуют все общество или значительное количество людей. Когда же мы исследуем общественное сознание, мы всегда, учитывая опыт исследователей общественного мнения, в то же время мы уделяем внимание вопросам «вечным», не являющимися острыми, злободневными, но отражающим реальные устоявшиеся суждения, отношение к вещам и явлениям, которые сопровождают человека постоянно, в течение всей его жизни. Вот это сочетание актуальности, которое мы получаем при помощи изучения общественного мнения, и некоторой консервативности и традиционности отношения к жизни дает, на наш взгляд, новый подход к анализу социальных процессов, помогает приоткрыть ранее неведомые страницы общественного сознания. Тем более, что данные социологических исследований сопоставляются с данными статистики, с мнениями экспертов, с изучением документов, средств массовой информации.

   Именно такой подход достаточно быстро привел меня к обнаружению такого феномена как «парадоксальный человек». Сопоставляя результаты своих исследований с выводами моих коллег, я обнаружил, что мы встречаемся с удивительным явлением: человек в одно и то же время искренне, не подозревая собственного противоречивого поведения исповедует взаимоисключающие ценности, стремится одновременно достичь часто противоположных целей. Т.е. по отношению к экономическим вопросам человек мог быть либералом, по политическим – социалистом, по этническим – националистом. А если к этому добавить религиозные пристрастия людей, поддержку монархических ориентаций и т.п., то мы получаем удивительную картину парадоксального поведения человека.

   Данные социологических исследований заставили меня обратить внимание на то, как эти явления осмысливались в научной и прежде всего философской мыслью. В процессе поиска я вышел на апорию Зенона Элейского (все помнят его рассуждения об Ахиллесе и черепахе), на атараксию Эпикура (стремление к удовольствию и реальность), на антиномии И.Канта (мир вечен и бесконечен – мир не вечен и не бесконечен). Но особенно меня поразило одно из высказываний выдающегося французского математика, физика, философа и писателя Б. Паскаля (1623-1662): «Что за химера этот человек? Какое новшество, какой монстр, какой хаос, какой узел противоречий, какое чудо! Судья всех вещей, слабоумный земной червь; носитель истины, клоака недостоверности и ошибок; слава и хлам вселенной (курсив мой – Ж.Т.). Узнай же, гордец, каким парадоксом являешься ты для себя! Смирись, бессильный разум, замолчи глупая природа; узнайте, что человек бесконечно превосходит человека!». В этих словах выражен предельный смысл всей философской антропологии, изумление перед непостижимой и неустранимой внутренней противоречивостью, интеллектуальной и этической амбивалентностью человеческого существа.

   Это образное высказывание великого мыслителя отражает еще одну попытку познать сущность человека, его противоречивую природу, его место и роль в решении злободневных общественных проблем. Новое время породило принципиально новый стиль мышления, когда не только бог, не только государство, не только общество стало объектом пристального научного осмысления. Лучшие умы человечества обратились к человеку как мере всех явлений и вещей.

   И первые же шаги на пути познания человеческой сущности вскрыли неведомые ранее трудности и аномалии, разлад человека с самим собой, с социальными институтами, в деятельность которых он вовлечен, с социальными организациями, в рамках которых он функционирует, с официальными группами, членом которых он является, т.е. со всем микро-, мезо- и макромиром. Этот разлад может характеризоваться самыми различными показателями - от вполне логических противоречий познания и развития до крайних форм противоречивости, находящей свое выражение в парадоксальности.

   Роль человека, личности нельзя свести только к субъективному фактору, как это делается в большинстве случаев постмодернизмом при раскрытии его сущности, его природы и особенностей. Это явление более объемное, широкое, разностороннее в своих проявлениях, что влечет за собой необходимость рассматривать не только субъективные, но и объективные условия функционирования общественной жизни.

   Уже первые попытки целенаправленного анализа этого феномена показали, что парадоксальность является отражением не какого-то случайного или редко проявляющегося сочетания мало объясняемых ситуаций, а достаточно устойчивой тенденцией возникновения и существования особого вида противоречий, объем и масса которых увеличивались по мере непрестанного изменения сложившихся экономических и политических отношений, слома образа и стиля жизни, нарушения устоявшихся стереотипов и национального менталитета.

   Данный материал – теоретический и эмпирический - накапливался, что постепенно привело к потребности осмыслить и высказать свое мнение по данному феномену. Впервые об этом я заявил в своих публикациях, базировавшихся на данных выше названного проекта, и в частности в монографии «Общественное сознание и перестройка» (в соавторстве с В.Э. Бойковым, В.Н. Ивановым) (1990) и в серии статей в газетах «Неделя» и «Modus Vivendi» в 1990-1994 годах. Однако первый системный анализ данного феномена был осуществлен в статье «О парадоксах общественного сознания» (журнал «Социологические исследования», 1995, №11). В дальнейшем эти идеи развивались и нашли отражение в монографии «Парадоксальный человек» (М., 2001), которая была переиздана в 2007году.

   Что опубликовано Вами после «Парадоксального человека»? Какие новые подходы появились в Ваших теоретических разработках?

   Меня как любого гражданина страны глубоко волновали события, связанный с крахом СССР. Поэтому наряду с парадоксальностью я пытался разобраться в деятельности тех людей, которые прямо или косвенно были причастны к крушению огромной страны. Я глубоко убежден в выводах, которые сделали мои коллеги в Институте системного анализа РАН. Они проанализировали судьбы и причины падения великих государств (в том числе и империй) – Британской, Римской, Французской, Германской и более древних и шли к выводу, что СССР конечно, прекратил бы свое существование, но это бы случилось еще через примерно два с половиной века, когда он бы полностью исчерпал те резервы, которые имел в конце ХХ века. И делают выводы что в этой трагедии огромную роль сыграл субъективный фактор. И не только деятельность Горбачева и Ельцина, как часто пишут отдельные политологи, журналисты и политики – субъективный фактор был представлен многочисленной прослойкой амбициозных деятелей, рвавшихся к власти. Среди них огромную силу представляли этнонациональные лидеры. Первую попытку анализа я осуществил в многочисленных публикациях в газетах и журналах, которые получили обобщение сначала в книге «Постсоветское пространство: интеграция и суверенизация» (М., 1997), а затем в монографии «Этнократия: история и современность».

   Считаю, что я продолжил развивать те же самые идеи, но в несколько иной интерпретации. Дело в том, что эту парадоксальность в этническом сознании стали использовать власть предержащие. Вы, вероятно, согласитесь, что национальные, а потом и конфессиональные проблемы стали одной из ведущих социальных тревог, которые стали волновать людей в переломные периоды. Правда, я в этой книге не ограничился только российскими реалиями – я затронул, хотя и бегло, те проблемы, которые в той или иной мере были реальностью для многих стран.

   Я исходил из того, бытие современного мира выявило один из чрезвычайно тревожных факторов - преобладание и даже преувеличение роли, значения и влияния этнонациональных проблем. Сущность этого заметного и во многом тревожного симптома заключается в том, что национальная культура, язык, история, национальные обычаи и традиции берутся на вооружение не столько для того, чтобы на самом деле обеспечить их развитие и эффективное функционирование, сколько для того, чтобы энергию одних народов направить против других, и это противостояние использовать для укрепления (завоевания, утверждения) личной или групповой власти националистически ориентированных кланов, каст, клик или местных царьков, удельных князей, эмиров, ханов и баев. Реальность такова, что современная история человечества полна трагедий, вызванных и реализованных этнократическими режимами, как во всем мире, так и на постсоветском пространстве.

   Далее, опираясь на социальную практику функционирования явных и латентных этнократических режимов, этническая политика и этническая идеология стала интенсивно использовать такие их ключевые понятия как национализм, права наций, различные стадии нарастания этнического противостояния - этноцентризм, этноэгоизм, этнофобия. Современная эпоха стимулировала порождение различных форм, типов и методов этнократического властвования, вплоть до его крайних форм как терроризм, этнические войны, этноместь и др.

   Кроме того, я поставил перед собой задачу раскрыть лики современной этнократии, которая в зависимости от обстоятельств приобретает различные выражения своей сущности. А так как этнократия вмешивается во все сферы общественной деятельности, то я счел возможным рассмотреть влияние и давление этнократии в экономике, в государственных делах, в праве, в сфере культуры и общественного сознания, охарактеризовать территориальные претензии, экономические амбиции, правовой произвол. Такой подход позволил мне выйти на анализ таких уникальных современных явлений как этническая миграция (до недавних пор она полностью отрицалась), этнолингвистический национализм, этническая преступность, этноправовой нигилизм, явления этноспазма и т.д.

   Важное значение для раскрытия сущности этнократии приобрел анализ идеологического и научного прикрытия ее претензий и намерений. При этом учитывалось, что апологеты этнократии постоянно совершенствуют свои методы и средства воздействия, что делает весьма затруднительным охарактеризовать истинную природу данного типа режимов. В этих же целях используется и этноконфессиональный фактор, призванный морально легитимизировать этнократические претензии стремящихся к обладанию властью.

   Наконец, мною была сделана попытка реализовать еще одну цель - рассмотреть сущностную природу тех политических деятелей, которых принято называть, особенно в политологической литературе и в журналистских изысках, национальной элитой. Характеристика ее в основном зловещей роли показывает подлинную цену широковещательных заявлений, призванных скрыть истинное лицо ревнителей национальной самобытности. В частности для меня и до сих пор остается открытым вопрос: как самые «гуманитарные» специалисты литературовед Гамсахурдия и специалист по древним языкам Эльчибей, став президентами Грузии и Азербайджана, были самыми ярыми шовинистами, провозгласив лозунги: первый - «Грузия для грузин», второй - «Русские в Рязань, татары – в Казань». Но были и более стертые проявления национальной нетерпимости, которые не в меньшей мере нанесли и наносят колоссальный вред взаимоотношениям народов, налаживанию нормальной жизни.

   Исследуя этнонациональные проблемы я не мог не выйти на конфессиональные, религиозные проблемы, которые были связаны с решением национальных вопросов, а нередко выступали самостоятельной силой. Причем, далеко не всегда созидательной. Результаты этих поисков нашли отражение в монографии «Теократия: фантом или реальность», вышедшей в 2007г. Собственно говоря меня волновали не все конфессиональные проблемы, а только те, которые характеризую связку взаимоотношений религии и власти. Именно этот аспект и образует такой феномен как теократия.

   При исследовании теократических аспектов, я исходил из того, что религия во всех ее формах и проявлениях – величайшее явление в истории человечества. Она сопровождала человека на всех этапах его существования, начиная с тех пор, когда он мыслил себя в неразрывной связи с природой, и до нынешнего времени, когда вопрос о ее роли продолжает (но по-иному) волновать большинство живущих на планете. И это оправдано, так как многие порождения культуры вышли из недр религии или были опосредованы ею. Вместе с тем, мы должны признать, что далеко не все так лучезарно и беспроблемно происходило на историческом пути развития религии, ее различных конфессий. Мне бы хотелось обратить внимание не на те зигзаги, которых полным полно в истории как всех народов, так и религий. А лишь на одну сторону – и очень важную – ее жизни - ту, которая связана с политической властью, ту, которая отражает хождение религии (вернее, ее иерархов, лидеров, служителей) во власть или заигрывание и использование властью авторитета и влияния религии.

   Смею утверждать, что именно этот аспект в жизни религии – ее взаимоотношения с властью - породил самые чудовищные, самые бесчеловечные формы политического управления – теократию. Хотя она существовала в самых различных вариантах, это не отменяет того факта, что данное обличье власти реализовывало цели и установки, далекие от гуманистических устремлений миллионов людей.

   И весь этот анализ теократии в конечном счете направлен на то, чтобы предупредить о грядущей схватке религиозных течений на почве борьбы за власть, которая может вылиться в самое ужасное противостояние, сопровождающееся большой кровью и неизмеримыми бедами всему человечеству. Пусть этот анализ будет предупреждением возможного поворота истории в нежелательном для человечества направлении.

   Эту тревога о тенденциях по клерикализации страны находит отражение в действиях все большего количества людей. Свидетельством этого является письмо академиков во главе с лауреатами Нобелевской премии академиками Ж.И.Алферовым и В. Л. Гинзбургом о притязаниях православной церкви на всю систему образования и воспитания, на признание теологии в правах науки.

   Хочу еще раз подчеркнуть, что исследования этнического и религиозного сознания привели к необходимости разобраться в их специфике в современных условиях, когда они стали ареной и орудием борьбы за власть.

   С кем из зарубежных социологов Вы сотрудничали, какие из форм сотрудничества Вам наиболее запомнились?

   Первый мой опыт был связан с проведением исследований по проблемам образа жизни с чехословацкими коллегами в конце 1970 – начале 1980-х годов. По единой программе мы провели исследования по ряду промышленных предприятий и городов. С нашей стороны это было исследование вместе с уральскими социологами (рук. Л.Н.Коган) в г. Ревда на Среднеуральском медеплавильном заводе. Это был серьезное монографическое исследование, которое характеризовало все стороны жизни горожан и работников производства.

   Очень плодотворным, оригинальным и неожиданным по многим полученным результатам было исследование с немецкими социологами из ГДР (рук. проф А.Вайдиг), когда мы изучали трудовое поведение работников в условиях новых авангардных технологий (сейчас их называют высокие технологии). Эти исследования показали принципиальные изменения роли и места многих рабочих профессий, изменение функций в процессе труда и соответственно новые отношения, складывающиеся под влиянием новых структурных изменений.

   На грани 1980-1990-х годов мы проводили исследования с социологами Карлетонского университета (Оттава, Канада) «Путь России к рынку». Канадскую сторону представляла Джоан Дебарделебен, с которой мы вели длительные споры по трактовке тех или иных особенностей на производстве. Исследованиями были охвачены предприятия нефтедобывающей, машиностроительной, пищевой промышленности, а также сфера массовых коммуникаций.

   В период работы над проблемой парадоксального человека я обратился за советами и за определением мнения об уровне разработки этой темы к президенту Международной социологической ассоциации (2002-2008) Петру Штомпке, выдающемуся британскому социологу Зигмунду Бауману, известному американского социологу и политологу Генри Тюни, которые дали высокую оценку моим поискам и полученным результатам. (Их мнение о монографии опубликовано во втором издании «Парадоксального человека» (М., 2007).

   И наконец, хочу сказать, что с 1994 года я начал работать в международном проекте-программе по проблемам местного самоуправления (рук. К.Островский – Польша и Г.Тюни- США). Это исследование начало проводиться с 1967 года и к моменту нашего включения было осуществлено в 26 странах и регулярно повторялось через три-четыре года. Мы в России вместе с Цветковой Г.А. и Галиевым Г.Г. провели три замера по 75 районам и городам и получили уникальную информацию о ходе этих изменений в России и возможность сопоставить эти результаты с другими странами.

   Отдельно скажу о сотрудничестве с Международной социологической ассоциацией, на конгрессы которой я начал ездить с 1972 года, тогда он проводился в Варне (Болгария). Я долгое время активно участвовал в работе исследовательского комитета «Социология труда», затем в «Теории социологии». С 1982 по 1986 гг. состоял членом Издательского комитета Международной социологической ассоциации, одного из органов управления социологическими сообществами в мире.

  Жан, спрошу Вас о Вашей деятельности по конституированию социологии как науки в нашей стране. Понятно, что это сложная тема, пусть кратко...

   Прежде всего, я напомню, что социология возродилась в нашей стране сначала как политическая витрина. В конце 1950-х годов была создана Советская социологическая ассоциация во главе с академиком Францевым, под эгидой которой представители официальных структур в основном философов стали ездить на Международные социологические конгрессы. В 1960-е годы социология развивалась самостийно в рамках ряда социальных наук – экономики, философии, истории. Именно под их обликом защищались кандидатские и докторские диссертации, а вузах – читались спецкурсы, или в рамках истмата или научного коммунизма эти темы подавались как социологические. Но официально слово социология не употреблялось – говорилось о конкретных социологических исследованиях, которые трактовались как нижний уровень исторического материализма. Может я выражу свой личный взгляд, но такому отношению к социологии во многом способствовала так называемая теория среднего уровня, связанная с именем Дарендорфа, а также с именами Парсонса, претендовавшего на теоретическое осмысление социальной реальности, и Лазарфельда, олицетворявшего уровень конкретных исследований. Такая градации пришлась по вкусу истматчикам П.Н.Федосееву, Ф.В.Константинову, Ф.Н.Момджяну и др., ибо такой подход ставил «на место» социологию - на уровень конкретных исследований или по крайней мере на так называемый средний уровень, без всякой претензии на какую-то теорию. Могу сказать, что я никогда не разделял и не разделяю такой классификации и считаю, что данная классификация, как справедливо заявлял П.Бурдье, была условной договоренностью в американской социологии, чтобы диктовать такой подход всему социологическому миру.

   Но жизнь брала свое, и в середине 1970-х годов появилась в рамках ВАК специальность «прикладная социология» как одно из направлений философской науки.

   Получалась весьма забавная картина – социологов официально никто не готовил, а научная степень по социологии была введена. Хотя в то же время реальностью был факт чтения многочисленных социологических курсов, но в рамках существующей, сложившейся профессиональной подготовки.

   Когда наступила перестройка, в ЦК КПСС согласились на окончательное конституирование этой науки. Была создана комиссия, в которую вошел и я. Работа была долгой, со спорами в основном с официальными лицами из ЦК и Минвуза, пока не было подготовлено и принято постановление ЦК КПСС о состоянии мерах по развитию социологии в стране. Кстати, это было первое и последнее постановление горбаческого ЦК по общественным и гуманитарным наукам. Согласно этому постановлению, уже в 1989 году были образованы социологические факультеты в МГУ и Ленинградском университете, созданы кафедры и центры в партийных школах, а Институт социологических исследований АН СССР стал именоваться Институтом социологии. Были введены степени кандидата и доктора социологических наук.

   Могу сказать еще об одном своем вкладе в конституирование социологии: существующая градация направлений по подготовке аспирантов и докторатов как требование ВАКа были сформулированы мной и после обсуждения в основном приняты в 1994г. с небольшими изменениями этот перечень специальностей существуют и сегодня. Логика моих рассуждений была такова. Во-первых, надо было сделать самостоятельным направлением теорию и историю социологии, а также методологию и методы социологических исследований; позже последние были объединены с теорией, методологией и историей социологии. Далее. Так как социология развивается и функционирует в рамках различных сфер общественной жизни (по мнению большинства философов и методологов науки таких сфер четыре – экономическая, социальная, политическая и духовная), то вполне оправдано готовить диссертации по экономической, политической социологии, социальной структуре и социологии духовной жизни. Это ряд венчает социология управления, которая, с одной стороны, имеет отношение к каждой их четырех сфер общественной жизни, но в то же время обладает определенной самостоятельностью. Эта логика воплощена в моем учебнике «Социология», который регулярно переиздается с 1994 года; последнее издание увидело свет в 2005 году.

Вы отметили, что «социология возродилась в нашей стране сначала как политическая витрина». А не кажется ли Вам, что точнее говорить не о возрождении социологии, но о ее втором рождении? На мой взгляд, возрождение предполагает осознанное соединение нового с тем, что было ранее, поиск в прошлом опыте стимулов для создания чего-то нового. Однако освоением советскими социологами достижений их предшественников началось довольно поздно и было настолько слабым, что говорить о возрождении у нас нет оснований. Более того, в силу политико-идеологических обстоятельств, в доперестроечное время задача «возрождения» даже и не формулировалась.

   Конечно, говорить о возрождении можно довольно условно. Но в то же время в определенной степени оправданно. При такой формулировке вопроса мы подчеркиваем (или хотим подчеркнуть) некоторую преемственность, дань традициям, призыв не забывать предшественников. Но есть и другая сторона вопроса. В реальности русских социологов Х1Х века, 20-е годов ХХ века вспоминали скорее по форме, чем по существу. То, что это возрождение было скорее формальным, говорит тот факт, что многие разработки наших предшественников практически мало или совсем не востребованы. В этой связи хочу привести такой пример. Еще в свои аспирантские годы я познакомился с работой А.Н.Большакова «Деревня (1917-1927)» (запрещенной в 1930-е годы и оставленной только в спецхране). Она поразила меня своей фундаментальностью, анализом всех аспектов деревенской жизни. В ней описывалась краткая истории сел одной из волостей Тверской губернии, их экономическое и социальное состояние, работа политических организаций (местных большевиков и комсомольцев). Причем делалась достаточно нелицеприятная оценка их деятельности. В ней описывались 14 (!) форм земельной собственности – от товариществ по совместной обработки земли до коммун. Думаю, что если бы дали возможность развиваться всем этим рожденным инициативой снизу формам собственности, а не была навязана практически одна – колхозно-кооперативная, то сельское хозяйство не было бы в том упадке и запустении, которое случилось с ним в 1950—1980- годы и продолжающемся поныне. Эта книга заканчивалась описанием быта, традиций, праздников в этих селах и даже приводились частушки, которые распевала молодежь в эти годы. Да простят меня нынешние исследователи села, но всем им очень и очень далеко до того, чтобы возродить эту традицию во всейее привлекательности и достоверности. Пока и до сих пор не создано ничего подобного.

   Конечно, в 1960 - 1980- годы перед отечественной социологией стояли иные задачи и иные проблемы. Поэтому все крупные исследования 1960-х годов «Научно-технический прогресс» (Г.В.Осипов), «Человек и его работа» (В.А.Ядов), «Таганрог» (Б.А.Грушин) и другие отвечали на волновавшие науку и практику вопросы именно этого периода без обращения внимания на то, что делалось в 1920-е годы. Поэтому в этом случае более уместно говорить о втором рождении социологии, которая во многом носила сугубо осовремененный характер, больше обращающая внимание на аналогичные исследования коллег за рубежом в этот период.

   По Вашему мнению, как вернее называть недавний период развития нашей социологии: советской социологией или советским периодом (этапом) российской социологии?

   Я не вижу принципиальной разницы между этими формулировками. Как говорится, что в лоб, что по лбу. Сам я лично употребляю словосочетание «советская социология» так же как к социологам Х1Х – начала ХХ веков я употребляю «русская социология». Нынешней этап для меня характеризуется словами «российская социология» (ибо этот этап представлен не только представителями русского народа, что кстати характерно и для советской социологии). У всех этих этапов есть достаточно важные, определяющие их черты, которые серьезно отличаются друг от друга и в содержательном, и в институализационном отношении. А общим названием для всех этих трех основных этапов является термин «отечественная социология» для внутренней аудитории и «российская» – как для внутреннего, так и для внешнего потребления.

   Меня больше волнует не тот факт, как назвать эти этапы, а то, что уже в условиях советской, а затем российской социологии, т.е. с конца 1970-х до 1990-х годов включительно произошел разрыв поколений в отечественной социологии, что эти годы дали мало социологов, которые по своему влиянию, по теоретическим и прикладным наработкам могли бы сравняться с плеядой исследователей, рожденных 1960-1970-ми годами. Может повлияли годы застоя, не было такой потребности в нашей науке у власти имущих, то ли жесткий идеологический контроль и нежелание слушать правду-матку (тем более если она свидетельствовала о серьезных упущениях, ошибках, нарастающих проблемах), но факт остается фактом – образовался разрыв между теми, кто «рождал» новую науку и теми, кому надо было перехватить это знамя.

   Сейчас Вы являетесь главным редактором журнала «Социологические исследования» и деканом социологического факультета Российского государственного гуманитарного университета. Как родилось такое соединение и что можно сказать об особенностях этих видов работы?

   По постановлению Президиума РАН я приступил к обязанностям главного редактора «СОЦИС» в марте 1995 годе. Это было очень трудное время для научных журналов: прежние сложившиеся связи между редакциями, издательством, типографиями были нарушены, лихорадило безденежье, снижался тираж, было трудно писать о новых реалиях, так как в новой России еще ничто не устоялось.

   Пришлось заниматься многими вещами в том числе выстраивать новую редакционную политику. Во-первых, мы стали формулировать основные задачи на целый год, доводили их до сведения авторов и просили ориентироваться на наши запросы. Во-вторых, мы открыли рубрики, которых ранее не было в журнале: «Политическая социология» «Экономическая социология», «Экосоциология», «Этносоциология» и некоторые другие.

   В-третьих, мы ликвидировали раздел «Социология за рубежом» и стали давать материалы наших коллег наряду со своими авторами в соответствующих рубриках. В-четвертых, мы сделали ставку на поддержку наших коллег во многих городах России и бывших союзных республик. В результате у нас были специальные подборки статей белорусских, украинских, казахских, армянских социологов, а также тематические выпуски из материалов социологов Сибири, Санкт-Петербурга. Урала, Поволжья, а также отдельных кафедр и факультетов. В целях поощрения молодежи ввели рубрику «Первые шаги». Значительно расширилось «Книжное обозрение», стали давать материалы о наших коллегах – социологических журналах, имевших гораздо меньший тираж. Это играло роль своеобразного информационного центра, с помощью которого мы доводили до сведения наших читателей возможно большее количество публикаций, которые были рассыпаны по многочисленным издательствам.

   Что касается социологического факультета, то я пришел в РГГУ в декабре 1995 года как профессор одной из кафедр для организации сначала отделения, а затем и факультета. Пригласил меня ректор Ю.А.Афанасьев, бывший мой сокурсник и сподвижник по Сибири. И дал карт-бланш по организации факультета. Это было тем более важно, что мы к этому времени существенно расходились в оценках происходящего в России. Но договоренности он соблюдал, и я затратил много времени, чтобы создать крепкий квалифицированный коллектив. То, что факультет приобрел определенный авторитет, может сказать конкурс последних лет - 8-9 человек на одно бюджетное место (а в 2007г. – 11 человек).

   Мы много внимания уделяем прикладному характеру социологического знания и ориентируем своих студентов на то, чтобы они могли работать социологами в маркетинге, рекламе, в пиар-технологиях при очень серьезной математической (одна треть времени на первых трех курсах уходит на эти предметы) и теоретической подготовке. Особенно я рад тому, что некоторые наши выпускники стали нашими коллегами - решили посвятить себя преподавательскому делу.

   Мне думается, что часть российских социологов отказывается от марксизма, пытается противопоставить ему иные философские концепции. Что Вы по этому поводу скажете? Что можно сказать о перспективах марксизма в России?

   К сожалению, бывая на международных мероприятиях в 1990- годы, я видел и слушал больше марксистов из других стран, чем из России. Сложилась парадоксальная ситуация – почти все представители самой марксистской страны стали критиками марксизма, а отдельные - антимарксистами. Это угар (иначе я не могу назвать его) привел к отказу многих достойных разработок, привел к образованию различных противоборствующих групп, к неуважительной критике друг друга. Стало модным придерживаться самых различных концепций, которые не дополняли, не развивали, а противостояли друг друга. Незаметно стало складываться ситуация, что мы начинаем не понимать друг друга. Сторонникам плюрализации мнений и теорий можно возразить, что многообразие не исключает неких общих принципов, которых должны придерживаться социологи.

   Что касается лично моей позиции, я никогда не отказывался от марксизма. Это не значит, что я не вижу ограничений, устаревших положений, ошибочных выводов, присущих марксизму и особенно в его советской интерпретации. Свою позицию я называю неомарксистской. Для меня важны разработки раннего Маркса, в которых он большое внимание уделял человеку, личности. Именно исходя из этого, я в трактовке социологии, ее предмета придерживаюсь установки, что именно человек является началом и венцом общественного развития, который предстает пред нами в си виде реально функционирующего сознания, действий и поступков людей в определенных условиях общественной среды.

   Не могу не заменить недавно проявившуюся тенденцию – ряд людей из тех, кто поносил марксизм, теперь сбавили и даже отказались от его критики и возвращаются на позиции здравого смысла, ранее накопленного опыта анализа социальных проблем, обнаруживая, что марксизм не потерял своей убедительности и привлекательности. Надо только относиться к нему не как к догме.

   Вы были вице-президентом и со-президентом Советской социологической ассоциации, активно работаете в Российской ассоциации социологов. Поэтому не могу не затронуть в нашей беседе еще одну актуальную тему: события на факультете социологии МГУ и создание новой профессиональной ассоциации — Союза социологов России (ССР). Как Вы относитесь к этим начинаниям и в чем Вы видите генезис этих процессов?

   Кризис общества проявился и в кризисе нашей науки. Что бы не говорили о причинах событий на факультете социологии в МГУ, о расколе социологического сообщества на ряд ассоциаций и обществ, это есть отражение тех катаклизмов, которые до сих пор не преодолела страна, а соответственно социологическая наука и социологические объединения.

   Что касается конфликта в МГУ, то он стал отражением того, что социологическое образование уже не отвечает ожиданиям и устремлениям части молодежи, а руководство и преподавательский состав не достаточно четко и оперативно учитывает новые потребности времени. Это кстати касается не только МГУ. Социологическое образование требует серьезного пересмотра, уточнения позиций, внимательного учета происходящих перемен не только в экономике, политике, культуре, но и в умах и настроениях людей. На мой взгляд, резко возрастают требования молодежи к преподавательскому составу, их компетенции, их способности не только передать знания, но и научить методам творческой работы и постоянного поиска. А если это усугубляется некоторыми ошибками в поддержании нормальных условий для повседневной жизни молодых людей, то в праве ждать самых различных коллизий. Тем более, что молодежь, в отличие от предыдущего поколения более самостоятельна, более независима, более требовательна. Сравнивая свои студенческие годы и теперешнее поколение, я отчетливо вижу, что они ко мне относятся не как к непререкаемому авторитету, а как к старшему товарищу, который помогает подняться им выше в их интеллектуальном развитии, в помощи снабдить их инструментами для лучшего устройства своей жизни и профессиональной карьеры.

   Говоря о расколе в социологическом сообществе на несколько организаций, я продолжаю быть сторонником того, что необходимо собраться всем нашим президентам и скоординировать работу, ибо социологическое сообщество волнуют содержательные, а не организационные вопросы. Надеюсь, что со временем это противостояние и противопоставление исчезнут, и мы станем единой организацией, которую будут заботить творческое обсуждение социальных проблем, методы их анализа, полученные результаты и их сопоставление, а не тот факт, кто будет президентом, вице-президентом или еще каким-то лицом с официально провозглашенной должностью. Иначе говоря, еще раз хочу подчеркнуть, что только творческий характер нашего профессионального объединения может решить возникающие проблемы и отрешиться от праха амбиций и не всегда оправданных притязаний.

   Чем мы завершим беседу? Что Вы могли бы сказать в заключение?

   Скажу о двух вещах. Во-первых, когда меня студенты спрашивают, с какой профессией я сравнил бы нашу специальность, я отвечаю – социолог – это социальный врач. Как социальный врач он призван диагностировать состояние изучаемого им общества (организации, явления, группы или слоя) на основе глубокой теоретического, методологического и методического обоснования и выработать рекомендации по улучшению (совершенствованию, изменению) ситуации в желательном для общества (организации и т.д.) направлении.

   А что значит заниматься диагностикой? Это, во-первых, всесторонне изучать состояние и тенденции развития и функционирования общественного сознания. А если это перевести на язык социологических понятий, то общественное сознание предстает перед нами в виде таких ее многочисленных компонентов как знание, информация, мнение, мотивы, потребности, интересы, ценностные ориентации, установки. Кроме того, диагностике подвергается поведение, деятельность, которые состоят из отдельных акций, поступков, действий людей. И наконец, сознание и поведение тесно связано со средой, условиями жизни, которые всегда серьезно влияют на них, могут модифицировать или трансформировать их, привести к серьезным изменениям. Кстати, это понимание такого предназначение социологии позволяет мне трактовать ее предмет как исследование состояния общественного сознания, поведения и окружающей среды. Иная трактовка, когда социолог берется сначала изучать все общество, его социальные институты и другие макроявления делает его похожим на социального философа, и позволяет обвинить его в некотором лукавстве, когда он, с одной стороны, утверждает прерогативы изучения общества в целом, а с другой стороны, одновременно обращается к анализу того, что человек знает, как оценивает то или иное явление или процесс, как ориентируется в мире фактов, как в соответствие со всем этим строит свое поведение, которое зависит от того, где человек живет, работает, какими социальными условиями и гарантиями он пользуется. Именно, на этой методологической стратегии, которую я называю конструктивистской, и строится мой учебник.

    Во-вторых, надо всегда отчетливо представлять ограничения нашей профессии, ибо наше любопытство не всегда может (и должно) быть удовлетворено. Надо понимать, что наши возможности ограничены. Человек не должен и не обязан раскрывать пред нами душу, высказывать свое представление о всех проблемах (особенно когда он предполагает, что его откровенность может обернуться для него определенными издержками). Поэтому он нередко не хочет давать ответ на интересующую нас проблему. Кроме того, меня возмущает факты и примеры непрофессионализма в обращении с аудиторией, когда в исследованиях задаются вопросы, рассчитанные на «интеллигентскую» аудиторию, когда человек заведомо не может дать квалифицированного и правильного ответа. Вместе с тем, наша информация о социальных процессах не должна ограничиваться социологическими опросами – они должны дополняться статистическими данными, документами, мнениями экспертов. И наконец, дальнейшее развитие социологического знания я вижу в том, чтобы социолог был высокообразованным специалистом, опирающимся на весь багаж гуманитарных наук – философии, истории, права, экономики. Чтоб не было такого конфуза, с которым я столкнулся недавно. Суть его состояла в следующем. На рекламных щитах Москвы появилась реклама туристической фирмы «Хорон», которая обещала своим клиентам показать места, в которых ранее никто не бывал, обогатить впечатлениями, которых ранее никто не испытывал. «Творцы» этой рекламы обратили внимание только на тот факт, что Хорон – божество эпохи эллинизма, древнегреческой истории. Но не хватило ума, ответственности и просто любопытства узнать, что этот персонаж занимался перевозкой людей в загробное царство и был его властителем. К сожалению, эта функциональная неграмотность и профессиональная некомпетентность становится очень уж распространенной болезнью нашего сообщества, что приводит к серьезным кризисным явлениям и в нашей науке.